все поля обязательны для заполнения!


 
НЕОЛИБЕРАЛИЗМ: ИДЕОЛОГИЯ, ЛЕЖАЩАЯ В ОСНОВЕ ВСЕХ ПРОБЛЕМ

Финансовый кризис, экологические бедствия и даже политическое восхождение Дональда Трампа – всему этому мы как минимум отчасти обязаны неолиберализму. Почему левые оказались неспособными выступить с альтернативой ему?

 Представьте себе советский народ, который ничего не слышал о коммунизме. Так, идеология, играющая принципиальную роль в нашей жизни, в сознании большинства из нас не имеет названия. Упомяните ее в разговоре, и вы увидите, как собеседник удивленно пожмет плечами. Даже если он слышал этот термин, определить его значение непросто. Итак, что же такое неолиберализм?

«Анонимность» этой системы является одновременно и ее симптомом, и причиной ее триумфа. Она сыграла ключевую роль в великом множестве кризисов: в финансовом кризисе-2007-2008, в офшоризации доходов, «отблеском» которой могут служить панамские документы, в постепенном упадке медицины и образования, в растущей детской бедности, в эпидемии одиночества, коллапсе экологических систем, взлете Дональда Трампа. Мы реагируем на эти кризисы так, словно они возникают изолированно друг от друга, не понимая, что все они были порождены или усугублены одной и той же всеобъемлющей философией, у которой есть – или было – название. А иначе какая «безымянная» власть обладает свойством так масштабно руководить процессами?

Неравенство стало считаться чем-то достойным. Рынок учит: каждый получает то, что заслужил.
 Неолиберализм проник во все сферы жизни настолько глубоко, что мы редко воспринимаем его как идеологию. Мы приняли постулаты этой утопической тысячелетней веры, считаем ее некоей нейтральной доктриной, чем-то вроде теории эволюции Дарвина. Однако эта философия родилась как осознанная попытка переформатировать человеческую жизнь.

Неолиберализм рассматривает конкуренцию как определяющую характеристику человеческих отношений. Он переводит граждан в категорию потребителей, чей демократический выбор лучше всего проявляется в актах покупки и продажи, процессах, благодаря которым добродетель получает награду, а неэффективность подвергается наказанию. Он постулирует: «рынок» распределяет блага так, как их никогда не распределить с помощью планирования.

Любые попытки ограничить конкуренцию трактуются как угроза свободе. Налоги и правила игры должны быть сведены к минимуму, социальные услуги – приватизированы. Организация труда и переговоры, в которые вступают профсоюзы, представляются как покушение на рынок и выстраиваемую им иерархию победителей и побежденных. Неравенство – добродетель, генератор благосостояния, призванный обогатить каждого. Попытки создать общество равных являются и контропродуктивными и губительными с моральной точки зрения. Рынок позаботится о том, чтобы каждый получил по заслугам.

Мы усвоили и воспроизводим эти постулаты. Богатые убеждают себя в том, что их богатство приобретено справедливо, забывая о преимуществах своего положения – ими может быть образование, наследство, классовая принадлежность, т.е. гарантии сохранения статуса. Бедные обвиняют в своих бедах самих себя, даже если возможность что-либо изменить у них крайне невелика.

Забудьте про «структурную безработицу» - если у вас нет работы, то потому, что вы безынициативный. Забудьте про запредельные цены на жилье – если жилищный кредит для вас неподъемен, то это потому, что вы беспомощны и непредусмотрительны. Не жалуйтесь на то, что в школе, где учатся ваши дети, нет спортивной площадки, – если они растолстеют, то это будет ваша вина. В мире, которым правит конкуренция, отстающие считаются лузерами. Сами себя они тоже считают такими.

В результате, как пишет Пол Верхейг в книге «А как же я?», общество охватывают эпидемии потери аппетита, депрессии, одиночества, тревожности, социальной фобии. Поэтому неудивительно, что Великобритания, в которой неолиберальная идеология сильна как нигде в мире, является «столицей европейского одиночества». Сегодня мы все неолибералы.

 

 Термин «неолиберализм» впервые прозвучал на конференции в Париже в 1938 году. Среди делегатов было два человека, которые объяснили, в чем заключается эта идеология, - Людвиг ван Майсес и Фридрих Хайек, оба были высланы из Австрии. Они рассматривали социал-демократию, примером которой служил Новый Курс Франклина Рузвельта и постепенное развитие британского социального государства, как проявления коллективизма, занимавшего ту же нишу, что нацизм и коммунизм.

В опубликованной в 1944 году книге «Дорога к крепостничеству» Хайек утверждал, что убивающее индивидуализм государственное планирование неизбежно приводит к тоталитарному контролю. Как и книга Майсеса «Бюрократия», «Дорога к крепостничеству» завоевала широкую известность. Ее отметили некоторые очень состоятельные люди, для которых сформулированная в книге философия открывала возможности «освобождения» от налогов и следования установленным правилам. Когда в 1947 году Хайек основал свою первую организацию - Общество Mont Pelerin, оно получило финансовую поддержку миллионеров и их фондов.

С их помощью Хайек проступил к созданию движения, которое Дэниэл Стедман Джонс в книге «Хозяева Вселенной» назовет «неолиберальным интернационалом» - сообществу ученых, предпринимателей, журналистов и активистов по обе стороны Атлантики. Богатые спонсоры движения профинансировали несколько исследовательских центров, задачей которых была разработка и пропаганда соответствующей идеологии. Среди центров – Институт Американских Предприятий, Фонд Культурного Наследия, Институт Cato, Институт Экономики, Центр Политических Исследований, Институт Адама Смита. Помимо этого, спонсоры финансировали академические посты и факультеты, в особенности в университетах Чикаго и Вирджинии.

По мере развития неолиберализма он становился все более радикальным. Мысль Хайека о том, что правительства призваны патронировать конкуренцию, для того чтобы не дать образовываться монополиям, «эволюционировала» в утверждение американского поборника неолиберализма Милтона Фридмана о том, что монополии могут рассматриваться как награда за эффективность.

Случилось и другое: движение утратило имя. В 1951 году Фридман с радостью называл себя неолибералом. Однако вскоре этот термин стал «забываться». Это было тем более странно, поскольку идеология становилась все более четкой, а движение все более организованным. Однако утраченному термину не подобрали никакой альтернативы.

Стоит отметить, что, несмотря на щедрое финансирование, неолиберализм оставался течением достаточно маргинальным. Послевоенный консенсус был почти глобальным: экономические рецепты Джона Мейнарда Кейнса применялись повсеместно, трудоустроенность населения и борьба с бедностью стали целями, преследуемыми в Соединенных Штатах и большинстве стран Западной Европы. Налоги были высокими, правительства не стыдились своей социальной политики, развивая новые формы обслуживания населения и программы социальной поддержки.

Однако уже в 1970-х, когда Кейнсианская политика начала разваливаться, а экономический кризис поразил государства по обе стороны Атлантики, неолиберальные идеи стали заполнять мэйнстрим. Как отмечал Фридман, «приходит время и тебе нужно меняться, и нужно иметь альтернативу, которую ты примешь на вооружение». При участии симпатизирующих журналистов и политических советников некоторые элементы неолиберализма, в особенности его рецепты в области финансовой политики, были взяты на вооружение администрацией Джимми Картера в США и правительством Джима Кэллагана в Британии.

После того как к власти пришли Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган, движение в этом направлении продолжилось – для богатых были существенно урезаны налоги, профсоюзы подверглись разгромам, широко развернулась приватизация, аутсорсинг, конкуренция в сфере государственной службы. С помощью инструментария Международного Валютного Фонда, Мирового Банка, Маастрихского договора и Всемирной Торговой Организации политика неолиберализма побеждала в большинстве государств мира, зачастую минуя демократические институты. Больше всего поражало то, как эта доктрина захватывала программы партий, некогда относившихся к левому политическому флангу, например, лейбористов (в Великобритании – переводчик) и демократов (в Америке – переводчик). Стедман Джонс писал: «Трудно представить себе другую утопию, способную одержать подобный триумф».

 

 Согласитесь, странно, когда доктрина, провозглашающая базовыми ценностями возможность выбора и свободу, подается обществу под лозунгом «альтернативы нет». Сам Хайек так объяснял свой визит в Чили под властью Пиночета (одно из первых государств, в котором неолиберальная программа была комплексно внедрена): «Мое личное предпочтение - это скорее либеральная диктатура, чем демократическая власть, чуждая либерализму».

Лозунг о свободе, которую несет людям неолиберализм, заманчиво звучит на языке общих фраз, однако на деле он оборачивается свободой щуки, а отнюдь не мелких рыбешек.
 Свобода от профсоюзов и коллективных трудовых переговоров – это свобода понижать зарплаты. Свобода от следования установленным правилам означает свободу отравлять реки, устрашать работников, вводить бешеные проценты по долгам и придумывать самые экзотические финансовые механизмы. Свобода от налогов – это свобода от такого распределения национального богатства, которое позволяет людям вырваться из бедности.

Как утверждает Наоми Клайн в книге «Доктрина шока», неолиберальные теоретики оправдывают использование кризисов для навязывания непопулярных политических решений испытывающим несчастья людям. Такими кризисами может быть переворот Пиночета, война в Ираке и даже ураган Катрина, в котором Фридман углядел возможность «радикально реформировать систему образования в Новом Орлеане».

Когда неолиберальную доктрину невозможно реализовать во внутренней политике, ее выводят на мировую арену. Механизмом ее реализации становятся торговые сделки под патронажем «государства-инвестора». Это офшорное право позволяет корпорациям добиваться от государств удаления «барьеров», относящихся к социальной сфере или экологии. Когда парламенты голосуют за ограничение торговли сигаретами, защиту водных источников от урона, наносимого добычей угля, за замораживание цен на энергоносители - корпорации затевают судебные процессы, нередко заканчивающиеся для них успешно. Так демократия превращается в театр.

Другой парадокс неолиберализма заключается в том, что глобальная конкуренция предполагает глобальные количественные категории и сравнения, также глобального масштаба. Иными словами, работники предприятий (независимых стран – переводчик), различные сферы деятельности государств и пр. - становятся объектами мониторинга со стороны всевозможных крючкотворов, которые вправе выносить оценки, провозглашать имена победителей, наказывать проигравших. И такой порядок вещей создан благодаря доктрине, которая по обещаниям Майсеса должна была освободить нас от кошмара бюрократического централизованного планирования.
Неолиберализм не воспринимался как акт жульничества во имя интересов тех, кто его организовал. Однако именно в это он очень быстро развился. Экономический рост по сравнению с предшествующими десятилетиями заметно замедлился после наступления неолиберальной эпохи (т.е. после 1980 года в Британии и США). Причем, перемены почувствовали не только богатые. Этот период времени был ознаменован стремительным ростом неравенства в распределении доходов. Причиной было давление на профсоюзы, снижение налогов, рост жилищных цен, приватизация и деградация контролирующих органов.

Приватизация или маркетизация сферы общественных услуг – энергетики, подачи воды, железнодорожного транспорта, здравоохранения, образования, дорожного хозяйства, тюрем – позволила корпорациям превратить все это в свои важнейшие активы и начать взимать за их использование ренту как с граждан, так и с правительства. Рента – еще один термин для описания нетрудовых доходов. Когда вы платите завышенную цену, покупая железнодорожный билет, только часть ваших денег компенсирует расходы на топливо, оплату труда железнодорожников, подвижной состав и др. На оставшуюся часть стоимости билета вас «опустили».

Те, в чьих руках сегодня сосредоточены полностью или частично приватизированные государственные услуги Великобритании, получают колоссальные выгоды, поскольку их вложения скромны, а тарифы высоки. В России и в Индии олигархи приобретали государственные активы в пожарном порядке. В Мексике Карлос Слим получил контроль над практически всей телефонной сетью, проводной и мобильной, вскоре после чего стал богатейшим человеком мира.
В книге «Почему мы не можем позволить себе богатых» Эндрю Сэйер употребляет слово «финансиализация». «Как и взимание ренты, прибавочная стоимость является нетрудовым доходом, полученным безо всяких усилий», - пишет он.  По мере того как бедные становятся беднее, а богатые богатеют, последние приобретают контроль над еще одним важнейшим активом – деньгами. Выплата процентов по кредитам – масштабный «денежный перевод» бедных богатым.  По мере роста цен на жилье и исчезновения государственного финансирования все больше людей вливается в армию должников (вспомните, как студенческие гранты сменились студенческими кредитами). Банки от этого в явной выгоде.
Сэйер утверждает, что последние четыре десятилетия были отмечены не только перетеканием финансов из карманов бедных в карманы богатых, но и похожими процессами в стане людей обеспеченных. Те, кто зарабатывал, производя новые товары и услуги, вынуждены были делиться своими доходами с теми, кто зарабатывает, контролируя уже существующие активы и собирая урожай, который дает рента, процентные ставки и финансовые завоевания. Нетрудовые доходы потеснили трудовые.

Политика неолиберализма предполагает возможности рыночных поражений. Но банки стали слишком крупными, чтобы позволить себе терпеть неудачи, тоже самое можно сказать о корпорациях, обслуживающих базовые потребности общества. Тони Джудт подчеркивает: Хайек забыл о недопустимости коллапса жизненно важных для нации общественных услуг. А значит, в этой сфере недопустима и конкуренция. В то время как бизнес получает прибыли, государство подвергается рискам.

Чем ощутимее поражения, тем жестче становится идеология. Правительства используют вызванные неолиберализмом кризисы как оправдание и одновременно повод для таких шагов, как снижение налогов, приватизация остающихся государственными социальных услуг, это подрывает общественную безопасность, дает еще больший простор для действий корпораций и не может не затрагивать граждан. «Государство, ненавидящее само себя» сегодня вгрызается зубами в каждый орган общественного сектора.

Очевидно, что самым опасным следствием неолиберализма является не экономический, а политический кризис. По мере снижения роли государства у нас остается все меньше возможностей изменять курс нашей жизни с помощью голосования. Взамен этого неолиберальная теория предлагает нам воздействовать на наши обстоятельства с помощью такого орудия как расходы. Но одни могут позволить себе расходовать больше, чем другие, в «демократии акционеров» граждане неравны. Результатом становится бесправие бедных и среднего класса. Когда правые и бывшие левые партии проводят одну и ту же неолиберальную политику, это бесправие перерастает в фактическое лишение избирательного права. Широкие слои населения вычеркиваются из политики.

Крис Хеджес подметил, что «базу фашистских движений составляют не политически активные, а политически пассивные, т.е. лузеры, которые считают, зачастую правильно, что они лишены права голоса, что не играют роли в политическом истеблишменте». Если политические дебаты фактически перестают иметь к людям отношение, люди становятся более восприимчивыми к лозунгам, символам, сенсациям. Так обожатели Трампа достаточно безразличны к фактам и аргументам.

Джудт пишет, что когда взаимодействие между людьми и государством сжимается до схемы «начальники – подчиненные», то единственной объединяющей нас силой остается государственная мощь. Возникновение тоталитаризма, которого так опасался Хайек, более вероятно в ситуации, когда правительства, потеряв моральный авторитет, который в свою очередь зависит от степени заботы о народе, занимаются лишь «моральным подкупом граждан, их запугиванием и, в конечном итоге, выстраиванием механизмов принуждения».

_____________________________________________________

 Подобно коммунизму, неолиберализм является «поверженным богом». Однако доктрина-зомби по-прежнему влияет на ход событий, и одной из причин этого является ее анонимность. Точнее, целый «набор анонимностей».

Невидимую доктрину невидимой руки воплощают в реальность невидимые сторонники. Медленно, очень медленно перед нами открываются некоторые имена. Нам стало известно, что Институт экономики (Institute of Economic Affairs), активно выступавший в прессе против ужесточения правил в сфере табачной индустрии, с 1963 года тайно финансируется корпорацией British American Tobacco. Нам известно, что Чарльз и Дэвид Кохи, двое из самых богатых людей в мире, спонсировали институт, создавший движение Tea Party (в США – переводчик). Тот же самый Чарльз Кох, создавая один из своих исследовательских центров, рекомендовал: «Во избежание ненужной критики не следует широко распространять информацию о том, каким образом организация руководится и контролируется».

Термины, которые использует неолиберализм, часто скрывают больше, чем объясняют. «Рынок» - это, по-видимому, естественная среда, имеющая на всех нас равное воздействие, наподобие земного притяжения и атмосферного давления, не правда ли? Нет, это обман. «Потребности рынка» - это потребности корпораций и их боссов. Термин «инвестор», как отмечает Сэйер, означает две достаточно непохожие вещи. Одна из них – спонсирование продуктивной и социально-полезной деятельности. Другая – скупка уже существующих активов с последующей «дойкой» ренты, процентной ставки, дивидентов и финансовых приобретений. Использование одного и того же слова для описания разных видов деятельности призвано закамуфлировать способ обогащения, заставить нас путать создание новых точек роста с эксплуатацией уже имеющихся источников доходов.

Эта путаница вместе с анонимностью и безымянностью усиливается еще одним свойством современного капитализма: франчайзинговая модель допускает, что работники иногда просто не в курсе, на кого они «пашут». Регистрация компаний с помощью сети секретных офшорных структур настолько запутана, что даже полиция порой не в состоянии вычислить владельцев-благополучателей. Механизмы налогообложения неподвластны правительствам, финансовые продукты недоступны умам.

Анонимность неолиберализма надежно охраняется. Те, кто под влиянием Хайека, Майсеса и Фридмана отвергают этот термин, справедливо отмечают, что сегодня он употребляется только уничижительно. Но они не предлагают ничего взамен. Некоторые из них заявляют о себе как о классических либералах или либертарианцах, однако эти определения одновременно ложные и откровенно самоуничижительные, поскольку предполагают, что все нужное уже было сказано в книгах «Дорога к крепостничеству», «Бюрократия» или в классической работе Фридмана «Капитализм и свобода».

---------------------------------------------------------------------------------------

 В доктрине неолиберализма хочется отметить нечто достойное восхищения, во всяком случае, на ранних стадиях. Это исключительная, инновационная философия, продвигаемая слаженно работающей сетью мыслителей и активистов, вооруженных четким планом действий. Они терпеливо и упорно работали. В результате этой работы «Дорога к крепостничеству» стала дорогой во власть.

Победа неолиберализма иллюстрирует еще и поражение левых. Когда «экономика невмешательства» привела к катастрофе 1929 года, Кейнс выступил со всесторонней экономической теорией в качестве ее замены. Когда кейнсианство напоролось на рифы 1970-х, альтернатива ему была уже готова. Но когда в 2008 году катастрофа постигла неолиберализм, никакой альтернативы ему выработано не было. Поэтому зомби продолжает свой путь. За 80 лет левые и центристы не нарисовали никаких экономических чертежей.

Любое «призывание» лорда Кейнса сегодня станет прелюдией поражения. Предлагать его рецепты для преодоления кризиса XXI века - значит игнорировать три очевидные проблемы. Трудно мобилизовать людей вокруг старых идей.  Обнажившиеся в 1970-х годах изъяны (кейнсианства – переводчик) не изжиты. Наконец, третья и главная проблема – экологический кризис, для преодоления которого у кейнсианства рецептов нет.

История кейнсианства и неолиберализма свидетельствует о том, что выступать против порочной системы недостаточно. Должна быть предложена согласованная альтернатива. Центральная задача лейбористов, демократов и левых в более широком смысле - выработка экономической «программы-Аполлона», создание проекта новой системы, учитывающей требования XXI столетия.

 

Перевод Станислава Варыханова
Оригинал статьи опубликован в газете The Guardian 

31 Июль 2016

Комментарии
Сергей Бахматов  |  11 Июль 2016 в 16:32
Когда капитализм и неолиберальную идеологию рассматривают как независимые вещи, то это равносильно тому, что просить лукавого заходить так, чтобы не задевал рогами притолоку.
Сергей Бахматов  |  13 Июль 2016 в 12:37
Кто-то, возможно, считает преувеличением, что капитализм склоняет к шизофреническому типу мышления, но последние события лишь подтверждают это. Один развалил Объединённое Королевство и песенки поёт, другой на мероприятии, посвящённому трагическим событиям, начинает пританцовывать, третий стаканчиком кофе честь военным отдаёт. Что надо ещё, чтобы признать то, что у "элиты" съехала "крыша"? Безработица - цветочки, ягодки - впереди!
Н.Р.  |  13 Июль 2016 в 16:05
А во главе "первого в мире государства рабочих и крестьян" четверть века стоял параноик...
Сергей Бахматов  |  13 Июль 2016 в 16:51
Во-первых, это не было государством рабочих и крестьян, и Вы это прекрасно знаете. Во-вторых, профессиональные революционеры вообще люди немножко не в себе. Некоторые из них, правда, обладали искусством красноречия, но с логикой у них у всех было не всё в порядке. Например, старательный и прилежный Ленин имел по логике всего лишь четвёрку.
Н.Р.  |  14 Июль 2016 в 04:15
Да, совершенно согласен. Нормальный человек не станет профессиональным революционером. Если человек примыкает к тайному сообществу, желающему коренным образом перестроить мир - значит, у него либо проблемы с психикой, либо он (психологически) маргинал. И, кстати, это не только российское явление. Среди французских радикалов 19-го века, par exemple, сумасшедших тоже хватало.
Сергей Бахматов  |  14 Июль 2016 в 05:03
Здесь ведь надо иметь в виду также то, что профессиональные революционеры - дети общества, которое пытаются изменить. Недаром же раскол меньшевики/большевики был спровоцирован в основном внутрипартийной борьбой за пользование общими финансовыми средствами, а также доступом к средствам пропаганды (печатным органам).
Человек, став профессиональным революционером, не заботится уже о средствах достижения намеченной цели и превращается в зомби.
Тем более что объездить всю Европу и при этом жить десятилетиями в меблированных съёмных апартаментах за партийный счёт (Ленин) не такое уж гадкое занятие.
Сергей Бахматов  |  15 Июль 2016 в 03:06
Разве это не шизофрения!? Людей давят грузовиками, а в СМИ опять начинается "метеоризм", подсчёт убытков которые понесут фешенебельные отели и т.д. И это всё на фоне демонстрации сказочного богатства упырей, скупивших всё на Лазурном Берегу. Общество просто привыкло к той мерзости, которую оно собой являет, и не способно понять, как связаны чудовищные теракты и действительность буржуазного мира.


Имя
Email
Комментарий



В рубрике
РОССИЯ И США ОТВЕТСТВЕННЫ ЗА ВСЕОБЩУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ
РОССИЯ МОЖЕТ СТАТЬ ВЕДУЩИМ "ЭКСПОРТЕРОМ" БЕЗОПАСНОСТИ
ИНДУСТРИЯ СНА
ПАРЛАМЕНТСКИЕ ВЫБОРЫ В ГРЕЦИИ: ПАРТИЯ ЦИПРАСА УСТУПАЕТ КОНСЕРВАТОРАМ

Новости
19.08.2019 Associated Press узнало о тайных переговорах США с лидером социалистов Венесуэлы
19.08.2019 Французские профсоюзы требуют отменить реформу страхования от безработицы
19.08.2019 Немецкие социал-демократы вступают в предвыборную гонку
19.08.2019 Протесты в Гонконге собрали сотни тысяч участников
17.08.2019 ООН: Каждый десятый ребенок в мире находится в трудовом рабстве
17.08.2019 Правительство и оппозиция Венесуэлы возобновят переговоры в Норвегии

Опрос
СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО СЕСТРЫ ХАЧАТУРЯН ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОПРАВДАНЫ?





Результаты прошедших опросов

2008-2019 © Журнал "СОЦИАЛИСТ". Вестник института "СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР"