все поля обязательны для заполнения!


 
ЖИЗНЬ В УТОПИИ
ЗИГМУНТ БАУМАН
Британский социолог

Жизнь даже самых счастливых людей (или, по общему мнению отравленных завистью не-счастливцев, – самых удачливых) вовсе не лишена проблем. Не все в жизни происходит так, как нам хочется. Неприятных и неудобных событий предостаточно: вещи и люди доставляют нам непредвиденные беспокойства, которые мы, разумеется, не желали. Особенно неприятны эти невзгоды потому, что возникают абсолютно неожиданно. Можно сказать, они настигают нас «как гром среди ясного неба», и мы не успеваем принять меры предосторожности и предотвратить катастрофу.
 Никто не ожидает грозу, если на небе не видно ни облачка. Внезапность ударов, их непредсказуемость, их гадкая способность появляться ниоткуда в самый неожиданный момент, делает нас беззащитными.
 Поскольку опасности в высшей степени беспричинны, причудливы и непостоянны, мы для них – легкая мишень: мы почти ничего не можем сделать, если вообще способны предотвратить их. Такая безнадежность пугает. Неопределенность означает страх. Неудивительно, что мы снова и снова мечтаем о мире без каких-либо происшествий. Нам нужен простой мир. Предсказуемый мир. Мир без обмана. Надежный, верный мир. Безопасный мир.
 «Утопия» - вот то название, которое, мы, с любезного согласия сэра Томаса Мора, как правило, даем таким мечтам, начиная с шестнадцатого века. С тех пор, как прежний и казавшийся вечным порядок начал рушиться, былые нормы и традиции устарели, ритуалы стали неуместны, насилие распространилось повсюду (или так стало казаться людям, не привыкшим к неожиданным изменениям), прежде всемогущие силы утратили контроль над новой неудобной и неподатливой реальностью. Старые и давно испытанные способы управления перестали работать. Импровизация и эксперименты, сопряженные с рисками и ошибками, становились новым требованием времени.
 Сэр Томас, разумеется, слишком хорошо понимал, что, когда речь идет о проекте идеального будущего, его замысел о мире без неуверенности и страха – не более чем сон: он назвал это замысел «утопия», намекая одновременно на два греческих слова: eutopia, что означает «хорошее общество», и outopia, что означает «нигде».
 Его бесчисленные последователи и подражатели, однако, были более решительны или менее осторожны. Они уже жили, будучи абсолютно уверены (неважно, правы они были или нет, и неизвестно – к лучшему или худшему), что у них достаточно прозорливости, чтобы построить идеальный, свободный от страха мир, и хватки, чтобы превратить то, что «есть» в то, что «должно быть». Более того, они отважились попробовать сделать и то, и другое.
 За несколько последующих веков мир наполнился оптимизмом. Это «мир-идущий-к-утопии». Это был мир, убежденный, что общество без утопии нежизнеспособно, и, следовательно, ничего не имеет смысла. [...]
 Утопия играла роль кроличьей тушки на собачьих бегах – можно преследовать, но невозможно поймать. Более того, прогресс превратился в постоянные попытки убежать от уже неудачных утопических проектов; движение скорее от того, что «обмануло ожидания», чем «от хорошего к лучшему». Действительность, объявленная «осуществленной» утопией, неизменно оказывалась не мечтой, а лишь уродливой карикатурой на мечту. Главная причина нового «путешествия» – отвращение по отношению к тому, что уже сделано, а не стремление к тому, что еще предстоит осуществить…
 В первую очередь, утопия – образ другой вселенной, отличной от той, которую мы знаем или воображаем. Кроме того, она предвосхищает вселенную, построенную исключительно благодаря человеческой мудрости и преданности. Однако идея о том, что люди могут заменить мир-который-есть другим, являющимся плодом их собственного творения, практически отсутствует в мысли человечества до наступления современной эпохи.
 Угнетающе однообразное самовоспроизведение форм человеческого бытия, предшествующих эпохе модерна, не давало ни повода, ни вдохновения поразмыслить об альтернативных формах человеческого существования на Земле. Исключениями являются Апокалипсис и Страшный суд, оба – феномены божественного порядка. Чтобы человечество встало к той воображаемой чертежной доске, на которой были сделаны первые наброски утопии, необходим был нарастающий коллапс способности мира к самовоспроизводству.
 

2.

Чтобы родиться, утопической мечте необходимы были два условия. Во-первых, всеобъемлющее (пусть неопределенное и невнятное) ощущение, что мир не функционирует должным образом. Он требует к себе внимания и нуждается в реконструкции. Во-вторых, уверенность в способности человека справиться с такой задачей, вера в то, что «мы, люди, можем это сделать» – будучи вооруженными разумом, способным распознать, что не так с этим миром , выяснить, чем заменить его больные части, и способность установить новый миропорядок. Короче говоря, необходима сила, чтобы заставить мир служить удовлетворению человеческих потребностей, сегодняшних и завтрашних.
 Можно сказать, что, если отношение к миру в эпоху, предшествующую современности, было сродни отношения лесничего, егеря; то лучшая метафора для определения современного мировоззрения – это подход садовника.
 Основная задача лесничего - защищать земли, принадлежащие его господину, от вмешательства человека, чтобы сохранить их «естественный баланс»; лесничий должен быстро обнаружить и обезвредить капканы, установленные браконьерами, и не пропускать на территорию незаконно вторгшихся охотников.
 Его служба зиждется на убеждении, что лучше всего ничего не менять; что мир – божественная цепь бытия, в котором каждое существо имеет свое законное и полезное место, даже если возможности человеческого познания не достаточны, чтобы постичь мудрость, гармонию и порядок Божьего замысла.
 Садовник не таков. Он полагает, что в мире вообще не было бы никакого порядка, если бы не его постоянные заботы и труды. Садовник лучше знает, какие растения должны, а какие не должны цвести на вверенном его попечению участке. Сначала он разрабатывает план посадок в своей голове, а затем смотрит, как воплотить свой замысел в саду. Он начинает перекраивать участок под задуманный дизайн, помогая расти «правильным» растениям и, выкорчевывая и уничтожая все остальные (теперь называющиеся «сорняками»), поскольку их нежелательное присутствие противоречит общей гармонии его дизайна.
 Cадовники, по обыкновению, становятся самыми убежденными производителями утопий. Именно по тому идеалу, гармоничному образу, который, возник в головах садовников, «сады всегда и создаются». Эти идеальные образы заставляют человечество, как полагал Оскар Уайльд, стремиться пристать к берегам страны «утопия».
 Если же сегодня мы слышим фразы о «смерти утопии», или «конце утопии», или «угасании утопического воображения», которые повторяются достаточно часто, чтобы прочно осесть в массовом сознании, и уже воспринимаются как само собой разумеющееся, – так это потому, что позиция садовника уступает позиции охотника.
 В отличие от предыдущих двух типов, которые предшествовали охотнику, он больше всего заботится о всеобщем «балансе вещей», будь этот баланс «естественный» или же спроектированный. Единственная задача, которая стоит перед охотником, это добыть очередной «трофей», достаточный, чтобы набить им доверху охотничьи сумки. Скорее всего, охотникам безразлично, насколько меньше станет в лесу зверей после их успешной охоты. Если дичи не осталось в этом лесу, то можно перейти на другой, нетронутый островок дикой природы, который по-прежнему сулит новые охотничьи трофеи. Конечно, однажды, в далеком и пока неопределенном будущем они столкнутся с истощением лесных ресурсов планеты. Но сегодня это не является предметом их заботы. Если охотники уверены, что успех сегодняшней охоты гарантирован, ни один из них не станет даже задумываться об этой проблеме, тем более, пытаться что-то изменить.
 Мы сегодня – охотники, или нам велят быть охотниками, призывают или вынуждают действовать как охотники. Иначе мы рискуем лишиться права охотиться или самим превратиться в дичь. Не удивительно, что всякий раз, когда мы смотрим вокруг, мы видим таких же одиноких охотников, или тех, кто охотятся группами, как когда-то пытались действовать и мы сами. То, что мы делаем и наблюдаем, называется «индивидуализация». И мы должны будем сильно постараться, чтобы обнаружить садовника, который созерцает предварительно созданную гармонию за оградой своего садика, а затем выходит за ворота, чтобы распространить ее по миру.
 Конечно, мало на свете егерей с такими широкими интересами и искренними амбициями (что является главной мотивацией для людей с «экологическим сознанием»), которые станут проявлять заботу о мире, пытаясь привлечь внимание окружающих к проблеме оскудения ресурсов).
 Само собой разумеется, что в мире, населенном в основном охотниками, не осталось места утопическим размышлениям. Найдется немного людей, готовых серьезно отнестись к утопическим проектам, будь они предложены им на рассмотрение. И даже если бы мы знали, как улучшить мир и искренне озаботились бы этим, перед нами встанет очень непростой вопрос: кто обладает достаточными ресурсами и сильной волей, чтобы сделать это ...? Такие ожидания, как правило, люди связывают с опытной властью национальных государств. Но, как недавно заметил Жак Аттали в «Человеческом голосе»: «народы потеряли влияние на ход событий и, под давлением глобальных сил, утратили способность противостоять страхам и самостоятельно ориентироваться в мировом пространстве».  

 А вот чего, в свою очередь, лишены «силы глобализации», так это инстинктов или стратегий «егерей» и «садоводов»; они выбирают охоту и охотников. Питер Роже, составитель знаменитого «Тезауруса английских слов и выражений», сегодня имел бы все основания поставить термин «утопический» в один ряд с такими понятиями, как: «причудливый», «фантастический», «вымышленный», «химерический», «безосновательный», «непрактичный», «нереалистичный», «неразумный», «иррациональный». Означает ли это, что мы действительно наблюдаем конец утопии?
 Прогресс, если говорить кратко, сместился от дискурса всеобщего улучшения к дискурсу индивидуального выживания. Прогресс уже не рассматривается в контексте стремления забежать вперед, а в связи с отчаянными усилиями «остаться на трассе» и не слететь в кювет. Мы думаем о «прогрессе» не тогда, когда мы работаем ради повышения своего статуса, а когда мы пытаемся отсрочить падение. «Прогресс» мыслится в контексте стремления избежать эксклюзии. Вы внимательно прислушиваетесь к информации о том, что в наступающем году Бразилия – «единственное место, где зимой будет тепло и солнечно» в основном для того, чтобы понять, где вам не следует показываться, поскольку люди вашего круга уже побывали там в прошлом туристическом сезоне.
 Или, например, вы читаете, что следует «избавиться от пончо», которые были очень модными год назад, так как время не стоит на месте, и теперь считается, что в пончо «вы выглядите как верблюд». Еще пример: вы узнаете, что носить пиджак в полоску и футболки, считавшиеся абсолютным «must do» в прошлом сезоне, уже не стоит – просто потому, что теперь их носят «все кому не лень» ... И так далее.
 Время течет, и хитрость заключается в том, чтобы удержаться на плаву. Если не хотите утонуть, продолжайте скользить по волнам, а это означает, что надо менять гардероб, обстановку, обои, ваш облик, ваши привычки – словом, себя самого, – так часто, как только можете.
 Нет нужды добавлять, так как это очевидно, что новый тренд на отказ и избавление от старых вещей – даже больше чем на приобретение новых, абсолютно согласуется с логикой экономики общества потребления. Люди, привязанные к устаревшей одежде, компьютерам, мобильным телефонам или косметике – это катастрофа для экономики, главной заботой и непременным условием выживания которой является быстрое превращение проданных и купленных продуктов в отходы; и где своевременное избавление от отходов уже стало частью современной индустрии.
 

 

3.

Все чаще побег превращается сегодня в самую популярную игру среди горожан. Семантически побег является противоположностью утопии, но психологически – это ее единственный доступный заменитель. Можно сказать – ее новое толкование, заново сконструированное по меркам нашего индивидуализированного и дерегулированного общества потребителей. Вы больше не можете всерьез надеяться сделать мир лучше для жизни, вы даже не в состоянии обезопасить тот небольшой кусочек «лучшего места», который вам, возможно, удалось выкроить для себя.
 На что вы можете направить ваши заботы и усилия, так это на борьбу с лузерством. Попытайтесь, по крайней мере, остаться среди охотников, так как единственная альтернатива этому – оказаться среди дичи. И борьба с лузерством – задача, которая, если выполнять ее надлежащим образом, потребует вашего полного, безраздельного внимания, бдительности двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и самое главное – всегда быть в движении, перемещаться как можно быстрее ...
 Иосиф Бродский, русско-американский поэт-философ, ярко описал такую жизнь в вечном движении, продиктованном необходимостью бегства. Множество неудачников и бедняков склонны к агрессивному неподчинению или часто становятся наркоманами: «В общем, человек, вкалывающий героин себе в вену во многом делает это по той же причине, по какой вы покупаете видео» – сказал Бродский студентам Дартмутского колледжа в июле 1989 года. Что касается потенциально состоятельных граждан, которыми и стремятся стать студенты Дартмутского колледжа, они будут тяготиться своей работой, своими супругами, своими любовниками, видом из окна, мебелью или обоями в комнате, своими мыслями, в конечном счете, самими собой. Соответственно, они попытаются придумать как осуществить побег от себя. Помимо приобретения упоительных гаджетов, можно менять работу, место жительства, компанию, страну, климат. Вы можете окунуться в разврат, алкоголь, путешествия, уроки кулинарии, наркотики, психоанализ ...
 Если хотите, смешайте все это вместе, и на какое-то время это будет работать. До того дня, конечно, когда вы проснетесь в своей спальне с новой семьей и новыми обоями, в другой стране и климате, с кучей счетов от вашего турагента и психоаналитика, но все с тем же постылым чувством по отношению к дневному свету, проникающему через окно ... 
 Анджей Стасюк, выдающийся польский прозаик и тонкий аналитик состояний современного человека, предполагает, что «возможность стать кем-то другим» это современная замена во многом забытых и заброшенных концептов спасения или искупления. Применяя различные методы, мы можем изменить наши тела и заново сформировать их в соответствии с различными образцами ... Просматривая все эти глянцевые журналы, создается впечатление, что они рассказывают одну и ту же историю – о том, как можно вновь переделать свою личность, начав с диет, окружения, домов, и заканчивая перестройкой психики, часто под кодовым названием «быть самим собой». 
 Славомир Мрожек, всемирно известный польский писатель, имеющий большой личный опыт оценки общественных тенденций в разных странах, соглашается с гипотезой А. Стасюка: «В прежние времена, когда мы чувствовали себя несчастными, мы винили Бога, который тогда управлял миром; мы полагали, что Он не справляется со своей работой. Поэтому мы Его уволили и назначили новыми управляющими себя». «Но, – как выяснил Мрожек, сам довольно брезгливо относящийся к клерикалам и ко всему клерикальному, – дела вовсе не улучшились со сменой руководства.  Ничего не изменилось, так как мечты и надежды на лучшую жизнь тешат только наше собственное эго и мало влияют на наше телесное и душевное здоровье, – наши амбиции безграничны, мы не желаем себя в чем-либо ограничивать, предпочитая уступать эгоистическим соблазнам» ... «Мне говорят: "создай себя, создай свою собственную жизнь и управляй ею, как хочешь, каждую секунду и до самого конца". Но в состоянии ли я справиться с такой задачей один? Без помощи, без проб и ошибок и, главное, без сомнений?»
 Боль, вызванная отсутствием выбора, сменилась такой же сильной болью, на этот раз вызванной необходимостью выбирать, не доверяя при этом своему выбору, и не будучи уверенным, что эти действия приблизят нас к цели. Мрожек сравнивает мир, в котором мы живем, с «прилавком, полном красивых нарядов, вокруг которого толпятся «ищущие себя» ... Можно без конца менять платья, в чем собственно и состоит удовольствие искателей свободы … Давайте продолжим искать свою истинную сущность, это ужасно весело – но только при условии, что истинное «я» никогда не будет найдено. Иначе и веселье закончится…» 
 Мечта снизить неопределенность, и быть все время счастливыми, просто меняя облик своего эго, является «утопией» охотников. Это и есть «дерегулированная», «приватизированная» и «индивидуализированная» версия старого, доброго, по-настоящему открытого, человеческого общества.
 Охота – это работа «в режиме полной занятости», она требует много внимания и энергии, не оставляя времени для чего-то другого. Момент, когда уже больше невозможно игнорировать факт, что задача никогда не будет выполнена, откладывается, как говорится, до «турецкой Пасхи».
 Как много веков назад пророчески отметил Блез Паскаль, люди хотят, чтобы «их отвлекали от мыслей о том, кто они есть ... каким-нибудь романом или приятным увлечением, которое их занимает, например, азартные игры, охота, некоторые захватывающие зрелища...» Люди хотят избежать необходимости думать о «наших несчастьях» – так что «мы предпочитаем охотиться, а не быть захваченными». «Сам заяц не сможет спасти нас от мыслей» об ужасных, но неустранимых недостатках в нашем общем состоянии», «но вот охота сможет». 
 Загвоздка в том, что для того, кто однажды принял участие в охоте, она становится необъяснимым влечением, пагубной привычкой, одержимостью. Поимка зайца сопровождается разочарованием; и это делает перспективу новой охоты лишь более соблазнительной, так как надежды, связанные с охотой, оказываются самым сладостным (единственно сладостным?) в этом процессе. Поймать зайца – значит положить конец надеждам, если только новая охота немедленно не планируется и осуществляется.
 Конец ли это утопии? В определенном смысле да – пока утопии раннего модерна предусматривали точку, в которой время остановится и история действительно завершится. Однако, подобной точки в жизни охотника не существует, – нет того момента, когда можно было бы сказать, что работа сделана, дело окончено, миссия выполнена – теперь можно подумать и об отдыхе, чтобы наслаждаться добычей до бесконечности.
 В обществе охотников перспектива прекращения охоты не привлекает, а наоборот пугает, так как равносильна личному поражению. Звуки рога возвестят о начале очередного приключения, лай борзых воскресит в памяти сладкие воспоминания о прошлых погонях, все остальные вокруг продолжат охоту и не будет конца всеобщему возбуждению. И только я буду стоять в стороне, никому больше не нужный изгой, отлученный от простых радостей других людей, всего лишь пассивный наблюдатель, заглядывающий через решетку забора. Я могу наблюдать за вечеринкой, но мне запрещено, или я просто не могу присоединиться к гостям, и наслаждаюсь видами и звуками издалека.
 Если жизнь как вечная и непрерывная охота – всего лишь очередная утопия, то она коренным образом отлична от утопий прошлого: это утопия без финала. Весьма причудливый тип утопии, если судить по классическим стандартам. Прежние утопии соблазняли обещанием положить конец тяжелым трудам, но в утопии охотников инкапсулирована мечта о вечном труде. Это странная, неортодоксальная утопия – но все-таки утопия, так как обещает все тот же недостижимый приз, который рекламируют все утопии, а именно окончательное и радикальное решение человеческих проблем в прошлом, настоящем и будущем, и окончательное и радикальное избавление от печалей и боли человеческого существования.

 Ее неортодоксальность проявляется главным образом в том, что область решений и избавлений она переносит из «дальних далей» в «здесь и сейчас». Вместо того чтобы жить, стремясь к утопии, охотникам предлагают жизнь внутри самой утопии. Для садоводов утопия была концом пути – в то время как для охотников это и есть сам путь. Садоводы представляли окончание пути, как доказательство и окончательное торжество утопии. Для охотников завершение пути будет крахом утопии, позорным поражением. И если еще подлить масла в огонь, - это также будет личным провалом и доказательством полной несостоятельности. Другие охотники не прекратят охоту, и неучастие в охоте может ощущаться только как бесславная персональная эксклюзия, и, возможно, как личная неадекватность.
 Утопия, перенесенная из туманных далей в осязаемое «здесь и сейчас», утопия проживаемая, а не ожидаемая, невосприимчива к испытаниям; для всех практических намерений и целей она бессмертна. Но ее бессмертие достигнуто ценой хрупкости и уязвимости всех тех, кто очарован и соблазнен ею.
 В отличие от древних утопий, утопия охотников не предлагает смысла жизни – ни подлинного, ни поддельного. Она лишь помогает исключить вопрос о смысле жизни как несущественный элемент в искусстве строить жизнь.
 Наш жизненный путь превратился в бесконечную череду занятий, в центре которых мы сами и наши мысли о самих себе. Каждый прожитый жизненный эпизод – увертюра к следующему, и это не дает никакой возможности поразмыслить о сути и смысле происходящего.
 Когда (если), наконец, такая возможность представится, в момент временного выпадения или исключения из охотничьей жизни, то будет уже слишком поздно для рефлексий. Наша собственная жизнь, так же как и жизнь всех остальных, уже сложилась, и уже слишком поздно пытаться изменить ее или спорить о том, правильно или не правильно мы её прожили.

 

Данное эссе основано на лекции о Ральфе Милибанде «Тающая модернити: жизнь в утопии», прочитанной 27 октября 2005 года в Лондонской школе экономики и политической науки.

Перевод Анны Голосеевой


 

08 Июнь 2016

Комментарии
Сергей Бахматов  |  01 Июнь 2016 в 08:13
А что можно ожидать, если человечество до сих пор не понимает, в чём заключается его развитие? Гегель разработал диалектический метод для обоснования своей мистической системы мироздания. Маркс в своё время решил отказаться от мистической гегелевской системы, но воспользоваться его диалектическим методом для обоснования своей не менее мистической системы.
Всем хорошо известна дилемма о "курице и яйце", которая несёт в себе формальное противоречие. Точно такое же противоречие несёт в себе и проблема понимания развития.
Что первично, развитие или противоречия, если развитие происходит?
Гегель решил, что противоречия первичны и построил на этом свой диалектический метод.
Однако можно положить, что развитие первично и порождает противоречия, а диалектический метод с его борьбой противоположностей и триадами при этом не отражает сущности развития, а констатирует его следствия.
Я придерживаюсь второго выбора и вот почему: в пределах одной общественной формации противоречия возникают не сразу (по Марксу, Энгельсу и Ленину). Поскольку, в конце концов, они всё же возникают, согласно всё тем же мыслителям, то развитие всё же предшествует возникающим противоречиям.
Тот факт, что развитие и противоречия всегда вместе и друг друга подразумевают, был, на мой взгляд, неправильно истолкован сначала Гегелем, а потом и всеми остальными.
В этом смысле диалектика, действительно, ставит наше представление о развитии "с ног на голову".
Добавлю несколько слов о том, как видится мне развитие и его источник происхождения. Здесь надо делать различие между развитием материального мира и развитием человеческого общества, что выражается в познании своего окружения и самого себя. Развитие материи, не обладающей сознанием, не ведает противоречий, что свойственно лишь человеческому разуму в силу его конечности, и осуществляется посредством активного отображения самой на себя по законам природы (или Творца).
Человеческое общество также активно отображается само на себя, что является источником его развития, но законы такого отображения частично находятся в подчинении свободной воли человечества. Поскольку разум, как индивида, так и всего человеческого общества конечны, то они не могут объять законы Творца в отношении общества во всём их богатстве и единстве. Отсюда следуют заблуждения и противоречия в своём развитии. Таким образом, противоречия, возникающие при развитии, есть не что иное, как сигнал отклонения от верного хода развития событий, что являет собой обратную связь с Творцом. То есть они являются следствием несовершенства, а не источником развития, как у Гегеля, Маркса и иже с ними.
Человечество, коль скоро Бог дал ему свободу выбора, имеет возможность направлять себя на путь истинный, снимая возникающие противоречия, а может игнорировать их, подвергая своё существование опасности.

Можно сделать вывод, что единственным источником развития человеческого общества является отображение в общественном сознании законов Творца, по которым развивается мироздание.
Совершенно очевидно, что такому отображению стремится помешать правящая мировая элита, действуя эгоистично и недальновидно и подвергая человечество опасности полного самоуничтожения.


Имя
Email
Комментарий



В рубрике
ПРОБРЮССЕЛЬСКОЕ БОЛЬШИНСТВО УТРАТИЛО ЧИСЛЕННОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО В ЕВРОПАРЛАМЕНТЕ
КТО НУЖЕН НОВОМУ ПРЕЗИДЕНТУ?
ПРИВЕДЕТ ЛИ КАПИТАЛИЗМ К КЛИМАТИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЕ?
СМОЖЕТ ЛИ ТРАМП ВЕРНУТЬ ДОВЕРИЕ РОССИИ?

Новости
17.06.2019 Датские социал-демократы перестали требовать запретить "Северный поток - 2"
17.06.2019 Миллионные протесты прошли в Гонконге
17.06.2019 Профсоюзы Архангельска выступили против ввоза мусора из других регионов
17.06.2019 Парламент Албании признал неконституционной отмену выборов президентом
15.06.2019 Женщины Швейцарии устроили массовый протест против неравенства

Опрос
КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ПОВЫШЕНИЮ ПЕНСИОННОГО ВОЗРАСТА?





Результаты прошедших опросов

2008-2019 © Журнал "СОЦИАЛИСТ". Вестник института "СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР"