все поля обязательны для заполнения!


 
ПРИЗРАК БЕДНОСТИ ДЛЯ СРЕДНЕГО КЛАССА
ДМИТРИЙ ГАЛКИН
редактор отдела политики, политический аналитик

«О бедность, бедность! Как унижает сердце нам она!» - эти слова Альбера из «Скупого рыцаря» точно выражают главное свойство бедности. Она унижает нам сердце, поскольку заставляет думать о мелких вещах и ничтожных явлениях, которые внезапно вырастают до уровня вопросов первостепенной важности, отравляющих и направляющих нашу жизнь. Стоптанная обувь, платье, вышедшее из моды еще в позапрошлом году, безденежье, вынуждающее сидеть дома субботним вечером, старый автомобиль, на котором стыдно припарковаться у приличного ресторана.

 Безусловно, все это ужасно унизительно. Но это все-таки трудно назвать «настоящей бедностью». Мы безошибочно узнаем ее зловещее присутствие, когда попадаем в промышленные города, где не работает большинство заводов, или рассматриваем толпу на провинциальном вокзале. Это иное, совсем неведомое нам явление, о котором мы ничего не знаем.
 Тогда о чем же говорит герой пушкинской «маленькой трагедии», и почему нам так близки его слова? Он говорит о бедности тех, кто соприкасается с жизнью богатых (или хотя бы наблюдает ее издали), сам надеется разбогатеть, добившись признания своих способностей, или когда-то принадлежал к более обеспеченным слоям общества. Заметим, что сам Альбер ни на минуту не забывает о том, что отец его когда-нибудь умрет, и он унаследует набитые золотом сундуки. И возмущает его больше всего унижение, которое он испытал из-за того, что ростовщик посчитал, что ради богатства он способен на отцеубийство. После этого Альбер решает действовать. Пожаловаться на отца герцогу, чтобы немедленно получить часть отцовского богатства, не вступая в конфликт с собственной совестью.
 Но рядом с этой драмой юноши из обеспеченной семьи, вынужденного страдать из-за отсутствия модной одежды и заискивать перед ростовщиками, мы видим настоящую бедность.

 Вот как она выглядит:

 

Тут есть дублон старинный.... вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях воя.
Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла
И не захочет завтра быть в тюрьме.

 

 Это говорит отец Альбера, тот самый «скупой рыцарь». Он рассказывает о страданиях, которые и не снились его сыну. Сидеть на пиру «за герцогским столом» в латах в то время, как остальные рыцари красуются «в атласе да бархате», конечно же, мучительно. Но стоять на коленях под дождем с голодными детьми, а затем, утратив надежду вымолить отсрочку, отдать последние деньги, все-таки несколько иное дело. Но почему же тогда Альбер является главным героем произведения, рассказывающего о бессмысленности и безобразности стяжательства, а вдова, удалившись из-под окна скупого рыцаря, исчезает навсегда?

 Потому что до вдовы нам нет никакого дела. Мы, безусловно, готовы ее пожалеть и возмутиться безнравственностью человека, обрекающего ее на голод. Но долго переживать за нее мы неспособны. Страдания, выпавшие на ее долю, она несет с той же терпеливой покорностью, которая вызвала гневное возмущение Некрасова в его знаменитом стихотворении о русской крестьянке. Отчего? От того, что ни у пушкинской вдовы, ни у некрасовской крестьянки нет надежды вырваться из бедности. Она их не унижает, а отупляет, подавляет их чувства, обучает терпению и смирению, без которых простоять полдня под дождем невозможно.
 Альбер терпеть не может и не хочет, и потому он нам интересен. Он протестует, потому что ему есть на что надеяться. Отцовские сундуки, набитые дублонами, рано или поздно достанутся ему. Его делает нетерпеливым надежда на освобождение от низких мыслей, вызванных бедностью, от унижающих переживаний, которые она порождает. Он не желает ждать, он не хочет получить то, что считает своим, при помощи преступления. И он, в конце концов, добивается своего, правда, потеряв при этом расположение своего сюзерена. Но герцог ведь не прогнал его совсем. Он сказал: «На глаза мои не смейте являться до тех пор, пока я сам не призову вас». Так что еще не все потеряно.
 Представим, что эта история сложилась по-другому. Старик не умер, требуя напоследок свои ключи, а оклемался и лишил Альбера наследства. Что бы с ним стало?
 У Константина Станюковича есть рассказ «Червонный валет» про молодого человека из хорошей семьи, наделавшего долги, подделавшего вексель, и оказавшегося в результате без средств и помощи со стороны близких. Он быстро опустился, утратил прежний лоск и «удивлялся, что находил вкусным обед в кухмистерских». С Альбером (если бы он не погиб на войне или при грабеже) вполне могло произойти нечто подобное. 

Но переживания человека, с удовольствием обедающего в кухмистерских, редко выходят за пределы текущих горестей и неудач. Он думает о том, как бы заработать деньги на следующий обед, а не о том, как бы забраться на вершину социальной лестницы. Правда, из посетителя столовой может со временем получиться новый Раскольников. Но в этом случае привычная еда перестанет его радовать (Раскольников, помнится, практически перестал есть).
 Герой Станюковича смог полюбить обеды в кухмистерской только после того, как утратил социальный стыд, который делает бедность (точнее, ее зловещий призрак) мучительной и непереносимой. Социальный стыд заставляет воспринимать бедность как несчастье, без него она воспринимается как некоторое неудобство, либо, в самом крайнем случае, как отсутствие средств для поддержания жизни, которые нужно добыть любым способом, чтобы избежать гибели. Поэтому в традиционном обществе, где социальный стыд присущ только высшим сословиям, восстания угнетенных часто начинаются внезапно, без сколько-нибудь заметного повода. Терпение людей, живущих в тяжелых условиях, постоянно находится на пределе. И часто оказывается достаточно простого призыва к неповиновению, чтобы вдова вместе с соседями побежала на штурм замка, под окнами которого она еще вчера стояла на коленях.


 Но человек, находящийся под влиянием социального стыда, ведет себя по-иному. Социальный стыд, как известно еще со времен Адама Смита, заставляет людей, обладающих достаточными средствами для выживания, остро ощущать собственную бедность, если они не могут жить в соответствии со стандартами, принятыми в их социальной среде. Освободившись от институтов традиционного общества, наиболее образованная часть «третьего сословия» стала бояться не столько нужды, сколько ее признаков, ставящих их носителя в подчиненное положение, мешающих ощущать собственную социальную значимость и полноценность. «Третье сословие», разрушив «старый режим», получив права и привилегии, которыми пользовались духовенство и дворянство, унаследовало и обязанности, ложившиеся на их плечи.
Европейская культура Нового времени (принявшая в наши дни глобальный характер) возлагает на «третье сословие» ответственность за состояние общественной морали. Обязывает жертвовать личными интересами (и даже жизнью) ради общего блага (то, что это чувство прочно утвердилось, наглядно продемонстрировали две мировых войны). Заставляет, несмотря на сытость, чувствовать социальный стыд, если собственное положение в обществе кажется унизительным.

 Социальный стыд, получивший массовое распространение накануне промышленной революции (и во многом сделавший ее возможной и необходимой), помог сделать европейскую цивилизацию такой, какой мы ее знаем сегодня. Все права, которые, по крайней мере, на бумаге получило «третье сословие», оно завоевало, начав борьбу под влиянием социального стыда. Он заставил увидеть, что бедность не сводится к недостатку продуктов, отсутствию лекарств и плохому жилищу, а заключается в отсутствии тех возможностей, которыми пользуются другие, в том числе наиболее привилегированные. Сытый человек, живущий в просторном доме, обладающий добротной одеждой с точки зрения современной европейской культуры все равно является бедным, если он не защищен от произвола власти и несправедливого суда, не может получить образования, позволяющего самостоятельно сформировать целостные представления о мире, не принимает участия в выборах общенационального руководства и местного самоуправления.
 ООН в своих документах определяет бедность как отсутствие у личности возможности выбора и права на развитие, унизительное для человеческого достоинства. Таким образом, бедность понимается как жизненная ситуация, в которой личность ощущает повод для социального стыда.

 Но социальный стыд не отделим от надежды на преодоление бедности, на жизнь в соответствии с социальными стандартами той группы, с которой связывает себя личность.

 После того, как институты традиционного общества прекратили свое существование (правда, еще сохраняется семья, но ей чувствуется также недолго осталось), функции социальной стратификации взяли на себя медиа, в первую очередь развлекательные. Нам ежедневно сообщают, к какому социальному слою мы принадлежим, и каких потребительских стандартов должны придерживаться. Причем каждый улавливает предназначенный именно ему сигнал, различающийся в зависимости от коммуникационных каналов, на которых ориентируются та или иная социальная группа. Понятно, что бедные в узком смысле слова, те, кто сталкивается с проблемой выживания, в этой игре не участвуют. Но для современной социально-экономической системы (особенно в развитых странах) они не представляют никакого интереса, зачастую даже в виде рабочей силы. В США и Западной Европе миллионы бедных получают пособие от государства, чтобы не умереть от голода, в то время как работу, которую они могли бы выполнять, делают бедные в Юго-Восточной Азии, также находящиеся под угрозой голодной смерти.
 Те, кому голод не грозит, должны жить в соответствии с потребительскими стандартами, которые им навязывают медиа. Для низших слоев среднего класса – это глянцевые журналы и кассовые мелодрамы. Для более обеспеченных – доверительные сообщения о модных тенденциях и престижных новинках, которые транслируются самыми разными медиа. Для тех, кто ведет богемный образ жизни, занимается творческим трудом или перебивается случайными заработками, существуют соответствующие сообщества в Интернете. Спрятаться от сообщений, задающих личности ее потребительский статус, невозможно. Разрыв между этим желаемым статусом (который, как правило, несколько выше реальных материальных возможностей) и действительным образом жизни необходимо преодолеть или хотя бы замаскировать в ожидании лучших времен. Стремление среднего класса жить в соответствии с заданными стандартами позволило раздуть пузыри на финансовых рынках.

 Теперь, после обвала 2008 г., очевидно, что нынешняя экономическая система, главным двигателем которой было постоянно растущее потребление, требует слишком много ресурсов и является крайне неэффективной. Но ее продолжают искусственно поддерживать, несмотря на огромную вероятность того, что подобная бессмысленная и безрассудная политика закончится катастрофой. Существующую систему нечем заменить, поскольку переход к более рациональному (и безопасному) экономическому устройству потребовал бы от среднего класса отказаться от постоянного повышения собственного потребительского статуса. Соответственно, и от надежды на жизнь, свободную от социального стыда и унизительной бедности. Надежда, порождаемая социальным стыдом, которая на протяжении двухсот лет заставляла представителей «среднего класса» улучшать свои бытовые условия, заниматься самообразованием и путешествовать, подражая более обеспеченным слоям. В современном обществе она приняла уродливые формы потребительского бума.
 Но даже в этом виде надежда, порождаемая социальным стыдом, во многом играла положительную роль в жизни социума, способствуя росту социальной активности и повышению социальной мобильности. Согласно американским статистическим данным, в период с 1995 по 2005 гг. в США около 50% представителей наиболее бедных социальных слоев перешли в группы с более высокими доходами.

 Приблизительно то же самое происходило в других странах, принадлежащих не только к «центру» современного мира, но и к его «полупериферии», а иногда и к «периферии». Но теперь, когда рост доходов, скорее всего, надолго остановился (а там, где он будет продолжаться, например, в Китае, его темпы существенно снизятся), надежда вырваться из бедности сменится массовой апатией и различными фобиями, которые могут стать основой для чрезвычайно опасных социально-политических процессов.
 Главным следствием того, что надежда на безбедную жизнь приняла форму погони за потреблением стало размывание классового самосознания и замена его на ощущение своей принадлежности к определенной потребительской группе. Средний класс, испытывающий наибольший страх перед бедностью (точнее, перед ее призраком, созданным принуждающими к потреблению медиа) – это всего лишь название для различных общественных групп, объединенных общим потребительским статусом и схожими социальными ориентирами.
 Правда, большинство этих групп принадлежит к рабочему классу, поскольку их представители живут исключительно за счет продажи своей рабочей силы, занимают подчиненное место в системе производства и не пользуются какими-либо привилегиями при распределении общественных благ. Однако своего родства с другими, менее обеспеченными группами рабочего класса, особенно с теми, которые входят в число «бедных», представители среднего класса не осознают. Призрак бедности, заставляющий их гнаться за все более высоким потребительским статусом, мешает им осознать свое подлинное место в социальной структуре. 

Опаснее всего то, что удовлетворение растущих потребительских запросов притупляет чувство социального стыда, создает видимость того, что мечта о безбедной жизни стала реальностью.
 В действительности, представители среднего класса, увлекшись потребительскими радостями, забывают, что бедность в широком смысле слова (в том смысле, в каком она была осознана на заре Нового времени «третьим сословием») связана не только с отсутствием еды или одежды, но и оторванностью от «высокой» культуры и политическим бесправием. Средний класс уже лишился части завоеванных ранее позиций в культурном и политическом пространстве, в результате чего культурные и политические процессы стали в значительно большей степени, чем тридцать лет назад, управляться экономической элитой, преследующей эгоистические цели.

 Конечно, было бы наивно рассчитывать, что созданный медиа призрак бедности перестанет пугать средний класс, и его представители утратят страх перед снижением собственного потребительского статуса. Однако экономический кризис, порождающий бесчисленные политические угрозы, одновременно предоставляет среднему классу возможность вновь осознать бедность не столько как невозможность удовлетворить потребительские запросы, но и как унижение своего гражданского и человеческого достоинства, как унизительную зависимость от чужой воли и мнения. Если подобное сознание станет реальностью, средний класс вновь почувствует социальное родство с более бедными слоями «третьего сословие». А это в свою очередь даст шанс на возрождение просвещенческого дискурса, точнее говоря, на появление его новых форм, соответствующих современным социальным и культурным реалиям, способным стать основой для социального прогресса в нынешних условиях.

 Крупнейшие протестные выступления среднего класса на постсоветском пространстве, демонстрации 2011-2012 гг. в Москве и киевский майдан 2013-2014 гг. не оказали сколько-нибудь заметного восстановлению политической практики, возникшей под влиянием «просвещения». Участники протестных акций не выдвигали собственных экономических требований и предлагали изменить политическое устройство.

 Они готовы были смириться с существующим социально-экономическим строем, обрекающим большую часть общества на наследственную бедность, при условии, что политическая власть станет более ответственной и честной, будет прислушиваться к голосу среднего класса, перестанет нарушать закон и поощрять коррупцию. Эти требования трудно назвать реалистическими, в условиях олигархического капитализма осуществить их принципиально невозможно. Но российский и украинский средний класс побоялись выдвинуть программу социальных преобразований, поскольку не желали брать на себя ответственность за развитие общества и отказываться от привычного образа жизни, связанного с различными видами статусного потребления (от регулярных зарубежных путешествий до приобретения загородных домов).

 За отказ от борьбы за социальные преобразования среднему классу России и Украины придется довольно дорого заплатить. Российскому – архаизацией общества и резким усилением бюрократического произвола, украинскому – системной слабостью государства, которое в обозримом будущем не сможет восстановить социальную стабильность. В подобных условиях качественное потребление удастся обеспечить только высшим слоям общества, а социальным группам, составляющим украинский средний класс, придется надолго распроститься со своим нынешним потребительским статусом. Вполне возможно, что через несколько лет с подобной проблемой столкнутся и представители среднего класса России.

 Справедливости ради нужно отметить, что по сравнению с московскими митингами киевский майдан представляет значительный шаг вперед. Российский протест отступил перед призраком бедности. Когда стало ясно, что власть добровольно не пойдет на демократизацию системы управления, и за политические преобразования придется бороться, средний класс утратил интерес к уличной активности. Очевидно, что переход к открытому противостоянию с властью создал бы тяжелые угрозы для социальной стабильности и привычного образа жизни. Украинский средний класс этого не испугался. После того, как режим Януковича попытался подавить протест, открыто отказавшись прислушаться к майдану, его сторонники вступили в опасную борьбу за свое право на личное достоинство и уважение со стороны власти. При этом украинский средний класс сражался вместе с бедными, которые впервые стали важной частью протестного движения.

 Правда, выходцам из беднейших слоев общества не позволяли руководить протестными акциями или представлять протестное движение в публичном пространстве. Однако средний класс, несомненно, продемонстрировал способность к совместной деятельности с более бедными социальными группами и готовность защищать не только собственные потребительские претензии, но и универсальные социальные ценности (пока еще плохо осознаваемые).

 Это значит, что постсоветский средний класс постепенно возвращается к ценностям Просвещения (пусть еще очень робко), преодолевая мифы, созданные массовой культурой капиталистической периферии, и страхи, которые насаждают ведущие медиа. Просвещение в XVIII разогнало химеры, порожденные разлагавшимся традиционным обществом, которые подавляли и унижали «третье сословие». В своих новых формах (пока трудно судить, какими именно они будут) просвещенческий дискурс уничтожит созданный корпоративным капитализмом призрак бедности, мучающий средний класс.

 

20 Май 2014

Комментарии
Сергей Бахматов  |  20 Май 2014 в 22:22
Все беды человеческого общества происходят от отсутствия свободы, которую человечество интуитивно возвело в разряд высших ценностей, но так и не смогло или не захотело понять, что за этим стоит.
Глупость, жадность, зависть, жестокость и т.д., что явным образом ограничивает возможности человечества в достижении своего процветания, - всего лишь следствие отсутствия свободы.
Поясню сказанное на простом примере: если кому-нибудь приходилось переезжать с квартиры на квартиру, то он сталкивался с проблемой вместимости фургона для перевоза вещей. При этом смекалка, которая в выгодном свете отличает Гомо Сапиенса от остальных приматов, позволяет представителю рода человеческого сделать правильный вывод: чем аккуратнее вещи размещены в кузове фургона и чем меньше пространственные зазоры между ними, тем больше их поместится, и не надо будет заказывать второй, а возможно, и третий фургон.
Этим столь простым в своей гениальности выводом впоследствии воспользовался основатель современной теории информации Клод Элвуд Шеннон.
Благодаря теории информации, созданной эти великим учёным, в десятки раз повысилась пропускная способность каналов связи, а мы, простые смертные, получили возможность получения колоссального количества информации по узкополосным каналам связи.
Все современные телекоммуникационные системы теперь с успехом пользуются этим открытием.
А между тем, сущность открытия предельно проста: часто встречающимся сообщениям должны присваиваться короткие коды, а редко встречающимся - более длинные. При этом каждое сообщение имеет свой уникальный код и поэтому может быть однозначно интерпретировано на приёмной стороне. В итоге получается, что эффективность передачи информации повышается в десятки раз.
Нисколько не умаляя достоинств великого учёного, справедливости ради следует отметить, что вся его теория есть не что иное, как специфическая интерпретация фургона с вещами, применённая для передачи информации. Его теория эффективной передачи информации по каналам связи – то же самое, что аккуратная укладка вещей в кузове фургона, что для обычного Гомо Сапиенса с его здравым смыслом вполне понятно.
Возвращаясь « к нашим баранам», а именно: к эффективности экономического устройства общества, можно констатировать тот факт, что общество состоит из людей по-разному одарённых природой и имеющими по этой причине разные возможности созидать на благо общества.
Следовательно, чтобы получить максимальный эффект от деятельности каждого индивида для блага общества в целом требуется обеспечение экономической свободы.
Экономическая свобода в обществе означает способность каждого индивида созидать на его благо, а не быть винтиком в экономической системе, независимо от социального статуса, наличия стартового капитала, связей в обществе и т.д. и т.п. Это подразумевает рыночный социализм.
Почему рыночный? По простой причине того, что только обезличенный рынок оценивает людей беспристрастно и по достоинствам, независимо от людей, принимающих субъективные решения. При плановой централизованной экономике решения принимаются конкретными представителями власти. Если власть, следящая за соблюдением законности, управляют всем: оценивают людей и их работу и осуществляет распределение благ, то очень скоро такая верхушка становится коррумпированной и некомпетентной, какой бы честной и благородной она не была по началу. Кроме того, решать вопросы распределения благ конкретными людьми невозможно по простой причине – отсутствие полной информации об экономических процессах.
Почему рынок социалистический? Опять-таки по простой причине того, что свобода в обществе подразумевает свободу для всех, поскольку процветание общества зависит от интегральной экономической эффективности общества, которая в свою очередь зависит от эффективности использования возможностей каждого индивида. В противном случае свобода одних обращается в рабство для других, а экономическая эффективность оставляет желать лучшего.
Возвращаясь к аналогии с фургоном и говоря образно, можно отметить, что утопический социализм Маркса и Ленина – это на скорую руку и как попало загруженный вещами автомобиль; капитализм с его рыночной экономикой для избранных – фургон, в который положили аккуратно несколько вещей, а остальные бросили, как попало; рыночный социализм - скрупулёзно и аккуратно загруженный фургон, где каждая вещь лежит именно на своём месте.
Свобода, конечно же, - более ёмкое понятие и подразумевает к тому же свободу политическую и духовную, но без свободы экономической не бывает и других свобод.
Экономические отношения – базис для других и является тем, с чего надо начинать при переустройстве общества.
Все пороки общества – всего лишь неадекватная реакция членов общества и сообществ на неадекватные обстоятельства. А именно таким предстаёт перед нами общество, где нет свободы. Если даже судить на индивидуальном уровне, то разве человек способен себя вести разумно, когда он постоянно находится в экстремальных обстоятельствах? В этом случае у него включаются инстинкты самосохранения, которые не имеют ничего общего с разумом и логикой. Давайте же жить разумно!
Н.Р.  |  22 Май 2014 в 14:34
Навязывание посредством рекламы искусственных потребностей - это ещё один способ манипуляции людьми. Однако, поскольку человек свободен, он вполне способен сопротивляться давлению СМИ и рекламы. Можно быть внутренне свободным от господствующей политической культуры и идеологии (см. поздний СССР), точно так же можно быть внутренне свободным от навязываемого потребительского дискурса. В конце концов, индивид вполне может отгораживаться от каких-то аспектов социальной реальности, если они ему не нравятся.
Сергей Бахматов  |  22 Май 2014 в 14:57
Кое-кто рассуждал таким же образом и в фашистской Германии. Типа: ведь я могу быть внутренне свободен, отгородившись от аспектов социальной реальности, которые мне не нравятся. А потом этого внутренне свободного человека брали под ружьё и отправляли на бойню. Иногда особенно упёртых отправляли в концлагеря, чтобы создать все условия для воцарения свободного духа.
Сергей Бахматов  |  22 Май 2014 в 14:57
Кое-кто рассуждал таким же образом и в фашистской Германии. Типа: ведь я могу быть внутренне свободен, отгородившись от аспектов социальной реальности, которые мне не нравятся. А потом этого внутренне свободного человека брали под ружьё и отправляли на бойню. Иногда особенно упёртых отправляли в концлагеря, чтобы создать все условия для воцарения свободного духа.
Н.Р.  |  22 Май 2014 в 18:33
А как же философия стоиков?
Сергей Бахматов  |  22 Май 2014 в 19:11
Человечество и в настоящее время находится в состоянии духовного младенчества, а Вы про стоиков.
Стоики впадали в своей философии, как сейчас сказали бы, в обычный солипсизм.
Стоически надо переносить духовные усилия в борьбе со злом, а не испытывать его на себе и обществе, наивно полагая, что ничего изменить нельзя, так как всё предопределено.
Н.Р.  |  22 Май 2014 в 22:38
Стоики, насколько я понимаю, не считали, что ничего изменить нельзя. Но они видели, что бывают такие ситуации, когда один человек действительно ничего сделать не может. И тогда остаётся только принимать жизнь со спокойным мужеством. Ведь наш внутренний нравственный, духовный мир только отчасти подчиняется царству кесаря. Социальная среда определяет далеко не всё. Ещё Достоевский смеялся над фразой "среда заела".
Сергей Бахматов  |  22 Май 2014 в 23:16
Один человек в поле не воин, но есть позиция, которая может быть пассивной или активной. Чехов, Толстой, Достоевский и др. призывали в своём творчестве к активной жизненной позиции, поскольку такая позиция, будучи воспринятая в массах, приведёт к кардинальным изменениям в обществе.
Я Вам уже говорил как-то, что Зло - отсутствие Добра, чьё место оно занимает по умолчанию.
Если не бороться с культом потребления и золотого тельца, то придётся жить в рабском обществе, несмотря на всю высоту духовных переживаний каждого внутренне свободного индивида.
Н.Р.  |  23 Май 2014 в 11:19
Толстой всё-таки уповал больше на индивидуальное самосовершенствование, полагая, что если число совершенствующихся людей станет достаточно большим, общество тоже изменится. Та же идея была и у Солженицына ("Жить не по лжи"). Это путь личного прогресса - с надеждой на то, что когда в социуме возникнет критическая масса порядочных людей, общество тоже улучшится. Именно такой путь (стоического сопротивления среде) возможен там, где люди никак не могут повлиять на власть. Ну а там, где могут - там надо использовать демократические механизмы.
Сергей Бахматов  |  23 Май 2014 в 12:07
Опять Вы хотите поставить акцент лишь на личном совершенствовании личности, которое само по себе уже неплохо, поскольку такой человек служит примером для других. Но идея Толстого и Солженицына и других великих значительно шире, и заключается в активной жизненной позиции (жертвенность, соборность, и вообще некая иррациональность с точки зрения примитивного мышления и т.п.).
Влияет на мир всё, и чем больше активность людей доброй воли, тем действеннее это влияние.
То, что обычные люди равнодушно воспринимают, что где-то в мире есть горе и льётся кровь. Главное, что во Флориде светит солнце! Это результат западной дьявольской пропаганды, а журналисты, репортёры, редакторы и т.д. согласно беспардонно лгать, чтобы не превратиться в изгоев общества.
Чтобы противостоять этому, нужен стоицизм, но стоицизм не созерцательный, но действенный.
Н.Р.  |  23 Май 2014 в 13:48
По-видимому, правильная позиция здесь заключается вот в чём: личное совершенствование необходимо, но его логическим следствием должно стать и участие человека в совершенствовании общества. Как писал В.С.Соловьёв, индивидуальный нравственный подвиг должен войти в социальное движение человечества (см. его работу "О подделках"). Да и Толстой и Солженицын не только ведь занимались самосовершенствованием, но и пером боролись за более справедливое устройство общество.
Сергей Бахматов  |  23 Май 2014 в 14:05
С этим трудно не согласиться, совершенно верно.
Тем, кто "вспенился на демократической волне" и единственной целью которых является собственное благополучие, должны противостоять люди доброй воли.
И чем больше таких людей, тем лучше.


Имя
Email
Комментарий
Введите число
на картинке
 



В рубрике
КОСМОС В СОВРЕМЕННОМ СОЗНАНИИ
РОССИЯ И ТУРЦИЯ: СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ВРЕМЕННЫХ СОЮЗНИКОВ
ЭФФЕКТ БЕРНИ САНДЕРСА?
ЛЕВЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Новости
16.10.2017 Германские социал-демократы победили на местных выборах в Нижней Саксонии
16.10.2017 Оппозиция Венесуэлы отказалась признавать результаты губернаторских выборов
16.10.2017 ФАО сообщила о росте числа голодающих в мире
16.10.2017 Наблюдатели от СНГ сочли выборы президента Киргизии открытыми и прозрачными
16.10.2017 Лидер консерваторов Австрии победил на выборах на фоне укрепления позиций ультраправых

Опрос
СКАЗЫВАЕТСЯ ЛИ НА ВАС ЛИЧНО УХУДШЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В СТРАНЕ?




Результаты прошедших опросов

2008-2009 © Журнал "СОЦИАЛИСТ". Вестник института "СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР"