все поля обязательны для заполнения!


 
ВЕЙМАРСКИЕ МГНОВЕНИЯ
ГАНС-ДИТЕР МЭДЕ
Родился в 1930 г.в мекленбургском городе Краков ам Зее, учился германистике, истории и драматургии и уже в 50-х годах был самым известным режиссером ГДР. В 1976 г. возглавил киностудию DEFA. Скончался в 2009 г.

Мемуары Г.Мэде «Известие из Трои. Фрагменты мотивации» были изданы к книжной выставке в Лейпциге. Немецкий портал «Юнге Вельт» опубликовал отрывок из этих мемуаров.

Когда в августе 1955 года умер Томас Манн, меня, как я сейчас отчетливо помню, охватило тяжелое чувство одиночества. Мне тогда было 25, и мне уже были знакомы ответственность, самоутверждение и неудачи. У меня были очень твердые взгляды на историю, мир и революцию. И тут этот приступ личной причастности, который, в такой мере, я пережил в жизни еще всего лишь раз – когда скончался Фельзенштайн. Так как я тогда был сильно опустошен, чтобы излить душу я позвонил, не сказать, что другу, но достаточно преданному и благожелательному актеру Г., который был достаточно начитан и образован для своей профессии. Он немного удивился, ведь то, что он услышал, сильно отличалось от его рутинной театральной жизни провинциального городка. Он говорил со мной с пониманием, но и с небольшой долей сарказма, которую тогда я простил человеку на 15 лет меня старше. Он сказал, чтобы я задумался над тем, что когда одна эпоха так очевидно подходит к концу, и ее представители и авторитеты покидают этот мир, у этого тоже есть свои плюсы - так освобождается дорога для того, что обязательно последует за всем этим. Но, что может быть хорошего в том, что величайший международный авторитет немецкой словесности больше не произнесет ни слова, я понять не мог.
 Разумеется, это было понятно - одна эпоха закончилась в 1917 году, а у нас в 1945 году, а именно, эпоха буржуазии. Начинался «мировой переход» к социализму. Я не сомневался в этом лозунге, который в моей части света звучал очень четко, и я чувствовал себя свидетелем и участником исторического процесса. Но иметь в качестве спутника образ Томаса Манна или хотя бы представлять это, действовало успокаивающе. Поэтому я был безутешным, но вопрос заключался в том, хотел ли я быть утешенным, или я находился в такой ситуации, когда, по словам классика, "любое утешение является низким, а сомнения - обязательными".

 Оно того не стоило - говорить об этом субъективном ощущении, и оно бы не сохранилось так четко в памяти, если бы в нем не отражался феномен, который по разному осмысливали представители моего поколения: то, что мы слишком поздно повзрослели и долго воспринимались как "дочери" и "сыны", причем в такой степени, что слава "молодого писателя" или «молодого режиссера» преследовала нас даже после 30-летнего рубежа. Хотя боль утраты была не такой уж и субъективной, и уж точно это не было вопросом литературных предпочтений.

 Это воспоминание активизировалось благодаря тоненькой книжке – целых 24 страницы – с именем Томас Манн на обложке. Это «Выступление в год Гёте 1949», книга, которая вышла как особая публикация в тюрингском народном издательстве, и которая сопровождала меня всю жизнь. Я уже не помню, откуда у меня взялась именно эта маленькая, скромная книжка. Но то, что она сопровождала меня через все жизненные перипетии, связано с обстоятельствами, при которых я натолкнулся на эту речь. Произошло это непосредственно перед началом второго этапа моей учебы. Я два года работал над тем, чтобы меня взяли в "Немецкий Театральный Институт", как он тогда назывался. Разрешение на переход с отделения германистики в Ростоке на драматургию в Веймаре было у меня в кармане, и я был у самой цели. Высокое чувство, с которым я тогда жил, очень непросто описать. Веймар! Я это воспринимал очень символично - тот факт, что оккупационные власти устроили именно в Веймаре «гнездо» для театралов. То, что для подготовки для жизни искусства, мы поселились в настоящем замке, было великолепно и невероятно, но с другой стороны воспринималось как должное; это было для нас выражением особой роли, которую подготовили театру и спектаклю в процессе воспитания и очищения. 
 Визит Томаса Манна в Веймар был величайшим событием, о котором я помню так, как будто я был там. И хоть я его и застал, но только по радио и сейчас я даже не вспомню, где это радио находилось. Когда сегодня я читаю текст речи, я должен использовать всю свою рассудительность, чтобы не перемешать реальность и вымысел. Слова и смысл, кадры из новостей и фотографии в газетах, поющие дети, помещение театра, в котором мне часто приходилось находиться и работать - все это смешалось в единую внутреннюю картину, и я иногда сомневаюсь, может я все-таки действительно мог там находиться именно в то время. Но это действительно было только радио. Чтобы составить его правильный образ, нужны подходящие слова, он был, как говорится, «нерастворяем». Его голос в той речи был настоящим и неподдельным, отвечая на осуждение в том, что он наблюдал за трагедией народа издалека, и его там не было: «Ну нет», - отвечал он, - «Я там был».  Когда сегодня я вижу тексты и пытаюсь осмыслить мотивацию тех, кто стремился к великому скачку, становится ясно, почему такие встречи становятся ключевыми событиями. Тот человек, который поднялся к микрофону окруженный волнами симпатии, знал о своей роли «представителя».

 Он объяснил, что посещает Германию как одно целое: «Для меня нет никаких зон». Потом он задал вопрос: «кто обеспечит единство Германии, если не независимый писатель, чьей настоящей родиной является свободный от оккупации нетронутый немецкий язык?». Далее он добавил: «Это бросается в глаза - современные европейские условия не способствуют, а скорее, мешают объединению Германии». Он говорил о руинах, которые его окружали, «которые подчеркивали национальную катастрофу» и о том, что он нашел свою страну «разорванной и разделенной на зоны». Он не стеснялся открыто использовать слово «оккупация» в контексте с «бездушной властью», правившей Германией 12 лет, которая и привела к оккупации». То, что происходит сейчас, тоже тяготит душу, «и желание, чтобы этот кошмар, наконец, закончился, присуще любому народу. Когда-нибудь он закончится». Кем нужно было быть, чтобы говорить такое? Мы хотели «исцеления» раз и навсегда. Обугленные руины были для нас осязаемой действительностью, и то, как избавиться от них, не помещалось в воображении. Мы пережили голод, холод и тиф, который достиг такого масштаба, что на всех умерших не хватало гробов. Эту болезнь нужно было искоренить и мы с восхищением цитировали заученное предложение: быть радикальным - значит зреть в корень. А как же объединение?  Мы были - за. О таком объединении говорили политики, его воспевали поэты. И наши убеждения не противоречили тому факту, что несколько недель назад пять наших провинций сформировали свою независимую республику в ответ на сепаратное создание западной Германии. Это государство было переходным, своеобразной эмбриональной клеткой нашей цели, о чем воспевалось в нашем гимне. С ним мы познакомились как раз в день создания ГДР. Доценты и студенты нашего института собрались в актовом зале замка, который был переоборудован в спортзал. По радио нам представили текст и музыку, которую исполнил импровизированный хор в сопровождении фортепиано. Старшее поколение было тронуто до слез. Мы же, хотя и чувствовали важность момента, вели себя сдержано. То, о чем пелось в трех куплетах, было правильным, красивым, но нам хотелось, чтобы гимн был не таким мягким, а скорее более интенсивным. В наших головах сталкивались различные ритмы и мелодии. Ведь еще недавно мы, дети в униформе, маршировали по улицам и пели «Наше знамя ведет нас вперед» (прим. марш Гитлер-югенд), а теперь нам предлагали: «Счастья и мира тебе…».

 Гость из Калифорнии намекал в своей речи на очень важные вещи. Он говорил о спорах, которые велись в Германии вокруг его персоны и его произведения. Та ярость, с которой ненавистники вели эти споры, то упорство, с которым его друзья им противостояли, он объяснял тем, что речь здесь идет не о литературной критике, а о «раздоре двух представлений о Германии». Его «идея» исходила от надежды, что из беспорядка и нужды переходного периода «возникнет новое человечное чувство солидарности, новый гуманизм». Именно это «помогло бы человечеству подняться на следующую ступень социальной зрелости». И потом это необычное предложение: «Ведь то, что речь идет об этом задании, этом революционном усилии, то, что человечество готово перейти на этот новый уровень, в этом не может быть никаких сомнений». Он действительно произнес «революционное усилие», и я принял это как приветствие, хоть и с другого берега, как напутствие перед тем, что нам предстояло.

 Это был своеобразный жест, произведенный в особой манере. Манн категорически отказался от роли пророка или проповедника, который знает правду и будущее. «Я пришел к вам, как бедный страдающий человек, который борется с новыми вызовами и трудностями, как и каждый из вас». Такая скромность, такая литературная непринужденность, очень сильно подействовали на молодое, возбужденное и нуждающееся в гармонии сознание. Хотя, должен заметить, что вместе со счастливым чувством полного согласия присутствовал и элемент некой амбивалентности. В мыслях, помимо безоговорочного почтения, были и размышления о том, что хоть он и говорит правильные вещи, и мы, молодые, это уважаем, но мы лучше знаем, что делать. Еще немного - и мы бы одобряюще кивнули старику, мол, успокойся, мы все сделаем сами. Тогдашняя молодежь в тот момент еще не понимала, как относиться к этому внутреннему противоречию и двойственности, и то, что она еще очень долго не сможет избавиться от этого чувства. Мы хотели сами пережить упразднение противоречия между «духовностью и властью», и принять участие в этом эпохальном задании. Такие моральные и политические стремления не могли произойти лишь от Веймарской речи, но они были ею усилены, и так я пытаюсь вспомнить, когда и каким образом я впервые столкнулся с этим автором. У нас в доме его не читали, и, как мне кажется, не потому, что это была запрещенная литература. В нашем дубовом, коричневом и не очень большом книжном шкафу стояли Рудольф Герцог и Густав Шрёер; Гёте и Шиллер в двух томах и многотомник Ройтера. Также там были тексты опер, дюжина афиш: мой отец, скромный и экономный почтовый работник среднего достатка, с удовольствием, особенно в молодости, посещал оперу. До 1945 года я и не знал о существовании писателя Манна.
 Когда мне было 13 лет, я помогал известному в городе экскурсоводу Джонни С. Как так получилось, я уже не помню. Уже тогда я твердо для себя решил что «пойду в театр», видимо, эта инициатива была связана с этим решением. Моя роль заключалась в имитировании приведения в подвале замка во время экскурсий, я также рассказывал в конце мероприятия страшные истории. После одной такой экскурсии, когда люди еще стояли во дворе замка, несколько женщин, подошли к Джонни и сказали: «мы тут только что поспорили и хотели бы услышать ваше экспертное мнение по некоторым вопросам искусства. Скажите, братья Манны - евреи?». Джонни С., обычно несколько язвительный тип, ответил очень вежливо: «Насколько я знаю, нет, уважаемые дамы. Если я правильно проинформирован, то они происходят из одного традиционного, чисто немецкого рода купцов», сказал он и по-заговорщицки взглянул на меня. «Мой друг» Джонни был пятидесятилетним чудаком, который после экскурсий любил брать меня с собой в «Луизенхоф» (прим. таверна) на свиной стейк и приучал меня к красному вину. Когда я напомнил ему про тот эпизод, он просто отмахнулся и сказал что-то вроде: «Эти овцы». И без заминки начал рассказывать, что в окружном руководстве Национал-социалистской немецкой рабочей партии (НСДАП) уже давно хотят сделать из него постоянного сотрудника.  На мой вопрос, почему он до сих пор не согласился, – я пару раз наведывался в его «меблированную комнату» и знал, что с финансами у него не все в порядке – он ответил: «я не люблю коричневых» (прим. коричневый цвет – цвет униформы штурмовиков НСДАП). И опять этот заговорщицкий взгляд. Дома я наивно рассказал об этой фразе отцу. До сих пор перед моими глазами встает образ моего отца, чье лицо резко изменилось в цвете. Об этом инциденте больше никогда не говорили, да и экскурсии скоро закончились - началась война. Но первое «антифашистское» предложение, которое я впервые в жизни услышал, было связанно с именем Томаса Манна. 

 Моё знакомство с Томасом Манном проходило очень медленно, даже после 1945 года. Это были годы бешеного, беспорядочного чтения всего подряд. Мы были голодны. Любые корнеплоды ценились на вес золота, хлеб был помечен на семь дневных порций, но я все равно читал. Двух авторов мне пришлось ждать особенно долго: были кое-какие проблемы с издательством. Так получилось, что я только слышал о Томасе Манне и Бертольде Брехте и читал о них в газетах и журналах. С цитатами из их книг я познакомился намного раньше, чем с самими книгами. Первое, что я прочитал – «Тонио Крёгер», насколько я помню вместе с «Тристаном», «Властелином и собакой» и «Беспорядком и страданием». Впечатление было очень сильным. Детство было еще рядом, хотя прощание с родительским домом уже было позади. Стремление к дружбе и миру во всем мире были уже пережиты.


  Перевод c немецкого Андрея Шалая

21 Июль 2017

Комментарии


Имя
Email
Комментарий
Введите число
на картинке
 



В рубрике
РЕШИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА С ПРИЗРАКОМ
ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ КИТАЯ И ПОИСК НОВЫХ СМЫСЛОВ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
КОСМОС В СОВРЕМЕННОМ СОЗНАНИИ
РОССИЯ И ТУРЦИЯ: СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ВРЕМЕННЫХ СОЮЗНИКОВ

Новости
20.11.2017 Верховный суд Ирака признал референдум о независимости Курдистана неконституционным
20.11.2017 Лидер СДПГ убежден, что Германию ждут перевыборы в Бундестаг
20.11.2017 Парламент Зимбабве решил завтра начать процедуру импичмента Мугабе
20.11.2017 Четвертый срок Меркель под вопросом после провала переговоров о коалиции
17.11.2017 ВЦИОМ: лишь 9% россиян положительно оценивают состояние системы здравоохранения

Опрос
СКАЗЫВАЕТСЯ ЛИ НА ВАС ЛИЧНО УХУДШЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В СТРАНЕ?




Результаты прошедших опросов

2008-2009 © Журнал "СОЦИАЛИСТ". Вестник института "СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР"